Начальная школа

Русский язык

Литература

История России

Всемирная история

Биология

География

Математика

Катахреза

 

А начнем мы… со злоупотреблений. (Я уже привлекла ваше внимание?)

Или, говоря на древнегреческом, – с катахрез.

Вполне вероятно, что сейчас вы услышали это слово впервые. Оно не так широко распространено, как другие греческие термины, означающие разные словесные «украшения», – такие как метафора или тот же оксюморон.

Что же оно означает?

Вот что пишет, к примеру, «Большой энциклопедический словарь»:


КАТАХРЕЗА (от греч. katachresis – злоупотребление) – необычное или ошибочное сочетание слов (понятий) вопреки несовместимости их буквальных значений («зеленый шум», «есть глазами»).


Итак, катахреза может быть ошибкой, а может «совершаться умышленно». Но ради чего? Может быть, нам подскажут психологи?

И в самом деле, «Энциклопедический словарь психолога и педагога» разъясняет:


КАТАХРЕЗА

– употребление слова не в том значении, которое закреплено за ним в языке: ностальгия по прошлому – ностальгия означает «тоска по родине», а не просто «тоска», следовательно, в приведенном словосочетании слово употреблено неправильно. Вот другие ходячие катахрезы-ошибки: подробно остановиться (на такой-то проблеме), ср. подробно осветил; большая половина, меньшая половина.

С катахрезой связана лексико-синтаксическая контаминация, когда ассоциативное взаимодействие двух языковых единиц, выражений приводит к их смешению и образованию из них третьей, неправильной: увеличился уровень безработицы (смешение выражений «увеличился объем» и «возрос уровень», уровень же увеличиться не может); это не играет значения (смешение «не имеет значения» и «не играет роли»).

Катахрезы-ошибки допущены также в высказываниях: нужно искать более оптимальное решение; бойцы приняли первое боевое крещение (два раза креститься не положено); не будем даром терять (тратить) время; он любит бананы, а я, наоборот, апельсины.

Но катахреза может использоваться и как стилистический прием, как фигура речи: «Идет, гудет зеленый шум» (Н. Некрасов) – с чисто логической стороны, шум не может быть зеленым; «В электрических снах наяву» (А. Блок) – сон наяву воспринимается как смысловое противоречие. В каких-то случаях катахреза уже не осознается ошибкой речи: грелка со льдом и т. п.


О катахрезе как о литературном приеме пишет «Словарь литературных терминов»:


КАТАХРЕЗА или катахрезис (греч. Κατάχρησις, злоупотребление) – стилистический термин, обозначающий такое сочетание слов, в котором их прямой смысл образует логическую несогласованность. Поэтому говорить о катахрезе можно лишь в тех случаях, когда в слове, употребляемом в переносном смысле, еще ощущается его прямой смысл. Так, выражения обыденной речи: «красные чернила», «подошва горы» не воспринимаются как катахреза, хотя черное не может быть красным, а гору нельзя подшить; но известная загадка про смородину – «Она красная? Нет, она черная. Почему ж она желтая? Потому что зеленая» – основана на эффекте катахрезы. Не осознанная говорящим, но ощутимая слушателями, катахреза является несомненным дефектом в речи. Также и в литературном стиле такого рода катахреза может вызвать не предусмотренное автором комическое впечатление, как, напр., у Толстого в «Войне и мире»: «С другой стороны сидел, облокотивши на руку свою широкую с смелыми чертами и блестящими глазами голову, граф Остерман-Толстой». О закономерных случаях применения катахрезы в поэтической речи см. в статье Метафора.


И наконец, итог подводит «Словарь иностранных слов», который «отвечает» за все заимствованные слова в русском языке и следит за тем, чтобы их употребляли грамотно и к месту:


КАТАХРЕЗА

[гр. katachresis – злоупотребление] – филол. переносное значение, созданное на принципе отдаленных ассоциаций, своего рода синестезии, которую нельзя принимать дословно, ибо она нелогична (напр., «зуб времени», «острые слова»). К. может быть речевой ошибкой или приемом поэтического стиля [напр., «румяный взор свой оскорбляет» (Г. Р. Державин)].

* * *

Где можно встретить катахрезу?

Прежде всего – в спонтанной устной речи. То есть в тех разговорах, которые мы ведем каждый день на улице, дома и в магазинах. (Пожалуй, только в официальных учреждениях наша речь становится формализованной и «тусклой». Но тут уж ничего не поделаешь – положение обязывает.)

Некоторые из «спонтанных катахрез» являются просто оговорками. Так, например, описывая туалет героини одного фильма, женщина восхищенно говорит: «На ней был такой шелковый будуар!» Ясно, что она перепутала «будуар» и «пеньюар». Но получилось забавно.

Подобными «невольными катахрезами» прославился Оська – младший брат Льва Кассиля. В своей автобиографической повести «Кондуит и Швамбрания» Лев Абрамович так описывает «речевые подвиги» Оськи:

Оська был удивительным путаником. Он преждевременно научился читать и четырех лет запоминал все что угодно, от вывесок до медицинской энциклопедии. Все прочитанное он запоминал, но от этого в голове его царил кавардак: непонятные и новые слова невероятно перекувыркивались. Когда Оська говорил, все покатывались со смеху. Он путал помидоры с пирамидами. Вместо «летописцы» он говорил «пистолетцы». Под выражением «сиволапый мужик» он разумел велосипедиста и говорил не сиволапый, а «велосипый мужчина». Однажды, прося маму намазать ему бутерброд, он сказал:

– Мама, намажь мне брамапутер…

– Боже мой, – сказала мама, – это какой-то вундеркинд!

Через день Оська сказал:

– Мама! А в конторе тоже есть вундеркинд: на нем стукают и печатают.

Он перепутал «вундеркинд» и «ундервуд».

«Ундервуд» – марка пишущей машинки. Именно на такой я когда-то печатала свои первые рассказы.

А что же Оська? Он вырос и стал журналистом, писателем и литературным критиком. Но конец его истории был трагическим: Иосиф Абрамович Кассиль был арестован в 1937 году и в 1938-м расстрелян.

* * *

Но даже в устной речи катахреза может быть не только оговоркой. Одна из воспитанниц Смольного института вспоминает, что, когда в их класс приходила новенькая, «особым шиком» считалось огорошить ее каким-нибудь неожиданным вопросом типа: «У вас дома была медная география?» или «Вы ели на обед жареную грамматику?» Никакого смысла в этих вопросах не было, но удивление и смущение новой девочки служили лучшей наградой озорницам.

А есть «семейные катахрезы», почти как семейные реликвии. Посторонние люди о них редко знают, поскольку, как правило, подобные выражения берегут для своих и стесняются произносить при чужих. Но известно, например, что в семье Льва Николаевича Толстого маленького тезку великого писателя, Льва Львовича, звали «Сюська под соусом», «потому что он сюсюкал и как-то облил себя соусом». А прозвище одной из горничных было «собачья гувернантка». Вот как объясняет его в своих мемуарах Татьяна Толстая-Сухотина:

…Еще одно лицо, о котором я должна рассказать, так как оно не только имело большое значение для нас, детей, но и занимало довольно заметное место и в жизни нашей семьи. Это лицо – старуха Агафья Михайловна, бывшая горничная моей прабабки графини Пелагеи Николаевны Толстой, а потом «собачья гувернантка», как ее называли… Когда Агафья Михайловна перешла на дворню, она сначала занялась овцами, а потом перешла на псарку, где и прожила до конца своей жизни, ухаживая за собаками.

Во времена моего детства и отрочества в Советском Союзе ходила такая шутка. При встрече один приятель говорил другому: «Я вас категорически приветствую!» А оценивая какую-то вещь или явление, иногда заявляли, что это «типичное не то» или что кто-то кого-то понял «с точностью до наоборот». Эти фразы пародировали «суконный язык» газетных статей, в которых «категорически осуждали», к примеру, «пережитки прошлого» и клеймили «типичных мещан» или хвалили передовиков производства, которые изготавливали детали, подходившие друг к другу «с точностью до миллиметра». Поэт и писатель Борис Тимофеев в своей книге «Правильно ли мы говорим?», вышедшей в 1963 году, ругал подобных «остряков-хохмачей», «которые изощряются в “выдаче” так называемых “хохм”». И тут же (совершенно справедливо) замечал: само слово «хохма» «происходит от древнееврейского слова “хохом”, что означает “умный”, “мудрый”». И даже не задумывался при этом, что, вероятно, в тех «хохмах», на которые он ополчился, была своя крупица мудрости. Возможно, люди, «коверкавшие» язык подобным образом, пусть и неосознанно, протестовали против официозной заштампованной речи, которая на самом деле не значила ничего.

Однажды катахреза родилась на моих глазах. Один знакомый хотел пожаловаться: «Я готов потратить все деньги и уйти в неизвестность». Но он ошибся – то ли случайно, то ли намеренно – и произнес: «уйти в неизбежность». Оговорка получилась забавная и со смыслом: ведь растрата денег обязательно влечет за собой последствия.

* * *

Но когда катахрезу использует писатель, она помогает ему создать яркий, запоминающийся образ. Возьмем хотя бы пример, цитируемый словарями, – «зеленый шум». Почему шум зеленый? Потому что это шумят молодые листья. И не просто шумят! У Некрасова шум «идет-гудет» – шелест листвы движется вслед за ветром, и листья гудят под его порывами. И далее поэт рисует целую картину. И не только рисует, но наполняет ее звуками:

Играючи, расходится

Вдруг ветер верховой:

Качнет кусты ольховые,

Подымет пыль цветочную,

Как облако, – всё зелено,

И воздух, и вода!

Как молоком облитые,

Стоят сады вишневые,

Тихохонько шумят;

Пригреты теплым солнышком,

Шумят повеселелые

Сосновые леса;

А рядом новой зеленью

Лепечут песню новую

И липа бледнолистая,

И белая березонька

С зеленою косой!

Шумит тростинка малая,

Шумит высокий клен…

Шумят они по-новому,

По-новому, весеннему…

Идет-гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

Стихотворение (а в нем есть не только описание весенней природы, но и сюжет, и жизненный урок) просто чудесное. И то, что народная речь, «выхватив» из стихов этот «зеленый шум», сделала его самостоятельным выражением, – лучшее доказательство того, что катахреза в этом случае стала не «злоупотреблением», а удачей.

* * *

Еще одна, пожалуй, самая известная, катхреза – «сапоги всмятку» – встречается в романе Гоголя «Мертвые души». Губернское общество было озадачено тем, что Чичиков скупает души умерших крестьян, чего раньше не делал никто:

Что ж за притча, в самом деле, что за притча эти мертвые души? Логики нет никакой в мертвых душах, как же покупать мертвые души? Где ж дурак такой возьмется? И на какие слепые деньги станет он покупать их? И на какой конец, к какому делу можно приткнуть эти мертвые души? И зачем вмешалась сюда губернаторская дочка? Если же он хотел увезти ее, так зачем для этого покупать мертвые души? Если же покупать мертвые души, так зачем увозить губернаторскую дочку? Подарить, что ли, он хотел ей эти мертвые души? Что ж за вздор, в самом деле, разнесли по городу? Что ж за направленье такое, что не успеешь поворотиться, а тут уж и выпустят историю, и хоть бы какой-нибудь смысл был… Однако ж разнесли, стало быть, была же какая-нибудь причина? Какая же причина в мертвых душах? Даже и причины нет. Это, выходит, просто: Андроны едут, чепуха, белиберда, сапоги всмятку! Это просто чорт побери!

Здесь «сапоги всмятку» служат заменой слов «нелепица», «абсурд». Но насколько выбранная Гоголем катахреза выразительнее этих синонимов, достаточно ярких и самих по себе!

А что это за андроны и куда они едут? Об этом в книге «История слов» написал один из самых замечательных русских языковедов XX века академик В. В. Виноградов. История оказалась довольно запутанной, но ему удалось обнаружить следы не одного «андрона», а двух. В словаре Даля читаем:


Андрон м. шест, жердь; // совок, плица, черпак, напр. на свеклосахарных заводах. Подпускать андрона ряз. врать, лгать, хвастать. Андроны едут тул. говорится, коли кто некстати важничает и дуется. Андроны толстогубые, то же. // В Камч. андроны, ожоги, две палки, замест кочерги и щипцов, для ухода за очагом в юрте, кибитке; ими выносятся головни, когда юрта кутается.


Итак «подпускать андрона» значит «врать, лгать» (возможно, люди, придумавшие это выражение, имели в виду, что язык вруна без устали движется, как черпак в чане). В польском языке есть слово androny, означающее «болтовня, сказка, вздор».

Одновременно существует диалектное слово «андрон» – «одноколка с жердями, которые сзади тащатся, для возки снопов или сена». Вероятно, от «наложения» этих двух понятий и возникло выражение «андроны едут». Мориц Ильич Михельсон в своей книге «Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии», вышедшей в 1902 году, пишет: «Андроны едут говорится, когда хвастун несет чушь… некстати важничает и трещит о себе; намек на с треском едущие андроны – повозку с жердями, которые тащатся концами по земле».

Виноградов приводит цитаты из русской классики, в которых встречается этот фразеологизм:

у Д. Н. Мамина-Сибиряка в романе «Горное гнездо»: «А Раиса Павловна что-нибудь устроит, – говорил кто-то. – Дайте срок, только бы ей увидаться с Прейном. – Ну, это еще Андроны едут, – сомневался Майзель»;

у А. И. Левитова в рассказе «Сладкое житье»: «– Ш-што? – Ничего! Мимо, примером, андроны с позвонками проехали, за язык колесом зацепили. Вот што»;

у М. Горького в статье о Н. Е. Каронине-Петропавловском: «Я видел у него книги Спенсера, Вундта, Гартмана в изложении Козлова и “О свободе воли” Шопенгауэра; придя к нему на другой день, я и начал с того, что попросил дать мне одну из этих книг, которая “попроще”. В ответ мне он сделал комически дикое лицо, растрепал себе бороду и сказал: “Поехали Андроны на немазаных колесах!” А потом стал отечески убеждать: “Ну зачем вам? Это после, на досуге почитаете”».

Вероятно, это выражение забылось с исчезновением лошадей и различного рода телег, повозок и экипажей. Можно ли считать его катахрезой, решайте сами.

Кстати, вы помните, зачем Чичикову были нужны эти мертвые души? Он задумал финансовую аферу, да такую хитрую, что мог бы переплюнуть самого Остапа Бендера. За подробностями отсылаю вас к роману.

* * *

Удачные катахрезы можно встретить в текстах Достоевского. Например, в романе «Идиот» во время одной из бурных сцен Настасья Филипповна восклицает, обращаясь к своему «жениху» Гане Иволгину: «Что это у вас такое опрокинутое лицо?» Она могла бы сказать «удивленное», или «потрясенное», или «перекошенное», но слово «опрокинутое», конечно же, гораздо лучше рисует ту бурю чувств, которую испытывает Ганя.

А другой персонаж оттуда же, о котором сам автор отзывается как об «очень неприятном и сальном шуте, с претензиями на веселость и выпивающем», огорошил бедного князя Мышкина вопросом: «Разве можно жить с фамилией Фердыщенко? А?» Казалось бы, почему же нельзя? «Князь Лев Мышкин» – тоже звучит достаточно смешно, но это совсем не мешает князю жить. Но мы понимаем, что Фердыщенко спрашивает совсем не об этом, а о том, как жить, когда над тобой все смеются и ни в грош тебя не ставят и ты сам кажешься себе смешными и никчемным. И, возможно, ответ князя: «Отчего же нет?» – относится именно к этому потаенному, невысказанному вопросу.

* * *

Разумеется, много замечательных катахрез подарили нам поэты Серебряного века, обожавшие играть со словами.

Достаточно вспомнить короткое стихотворение юного и дерзкого Маяковского:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Или эти строки кумира молодежи Игоря Северянина:

Элегантная коляска, в электрическом биеньи,

Эластично шелестела по шоссейному песку;

В ней две девственные дамы, в быстро-темном упоеньи,

В ало-встречном устремленьи – это пчелки к лепестку.

Или эти замечательно-выразительные отрывки из стихотворения Осипа Мандельштама:

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Чтобы вырвать век из плена,

Чтобы новый мир начать,

Узловатых дней колена

Нужно флейтою связать.

Одна очень таинственная катахреза есть в поэме Есенина «Черный человек»:

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Образ головы, мечтающей оторваться от тела, – неожиданный, но понятный. А вот что за «шея ноги»? Литературовед Лидия Яковлевна Гинзбург полагала, что это просто… опечатка и в рукописи у Есенина стояло «на шее ночи». «Шея ночи» – это, разумеется, тоже катахреза, и очень выразительная, но более уместная в этой поэме, где речь идет о ночном кошмаре.

Итак, катахреза в опытных руках из неправильности и нелепицы превращается в могучее оружие, которое бьет метко и точно, вонзается глубоко и не дает о себе забыть. И, что самое удивительное, читатели за это авторам только благодарны.

Поиск

Информатика

Физика

Химия

Педсовет

Классному руководителю

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru