Начальная школа

Русский язык

Литература

История России

Всемирная история

Биология

География

Математика

Критика крестового похода и упадок крестоносного движения

 

Рассмотрев различные этапы крестоносного движения, мы можем теперь поразмышлять о том, как в целом средневековое общество воспринимало крестовые походы. Каким было отношение разных общественных групп к этому институту? Как оно изменялось с течением времени? И с какого момента можно говорить об упадке института крестового похода?

Как мы помним, во время первой экспедиции средневековое общество было охвачено жаждой спасения, и идея крестового похода была воспринята с огромным религиозным воодушевлением. Но едва ли не с первых шагов крестоносного движения начинается и его критика. Еще хронисты Первого крестового похода писали о том, что скептически настроенные современники событий с изумлением и жалостью взирали на собиравшихся в поход родственников или соседей. Как известно, первая экспедиция была поразительно удачной — она принесла ощутимые результаты и вызвала всплеск энтузиазма. Но в дальнейшем, по мере того как крестовые походы терпели все новые и новые поражения, а религиозные цели заслонялись земными, все больше людей сомневались в целесообразности этих военных кампаний и склонялось к мысли о том, что они были отнюдь не угодны Богу, а участвовавшие в них миряне руководствовались далеко не только благочестивыми соображениями.

Еще в 1147 г., в разгар Второго крестового похода, вюрцбургский хронист написал о крестоносцах следующие строки: «У разных людей были разные мотивы. Ведь одни, жаждущие нового, шли узнать новые страны, другие, гонимые нуждой и бедствиями, претерпеваемыми дома, были готовы сражаться не только против врагов Креста Христова, но также против друзей христиан, если только представится случай избавиться от нищеты…» Среди причин, заставивших людей отправиться в далекую экспедицию в Святую Землю, хронист упоминает и невозможность расплатиться с долгами, и страх заслуженных кар за совершенные преступления, и просто желание уйти от жизненных проблем. Однако, по мнению средневекового писателя, «с трудом можно было найти тех немногих», кто действительно был «побуждаем любовью к Богу и желанием проливать кровь ради святая святых».

Без сомнения, тот энтузиазм, с которым отправились в поход первые крестоносцы, заметно ослабевает уже в течение XII в., но, как мы имели возможность убедиться, отнюдь не сходит на нет — на самом деле, он имеет свои ритмы, зависящие от разных причин.

Спад настроений, который мы можем наблюдать в истории крестоносного движения, отчасти связан с изменениями самой природы крестового похода, о чем уже не раз приходилось говорить. Уже в XIII в., как мы помним, благодаря нововведениям Иннокентия III появилась возможность выкупить обет крестового похода. С этого времени многие из средневековых мирян считали за лучшее не предпринимать утомительное путешествие в Святую Землю и не подвергать себя опасности, участвуя в боевых действиях, но приобрести статус крестоносца, заменив исполнение обета выплатой соответствующей суммы денег. Подобные настроения отразились в сочинении известного трувера Рютбефа (1230–1285) «Спор крестоносца с не-крестоносцем» (Desputoison du Croisi et du Descroise). Оно представляет собой настоящие словесные прения между принявшим обет и отправляющимся в поход воином, с одной стороны, и не желающим участвовать в военных действиях мирянином, считающим за лучшее выкупить свой обет — с другой. Отказавшийся принять крест (decroise) предпочитает сохранить свое наследство вместо того, чтобы потратить его на крестовый поход и тем самым довести своих детей до нищеты. Он также полагает, что отправляться в Святую Землю не имеет смысла, так как можно оставаться благочестивым верующим, не покидая пределы своей страны: «Если Бог присутствует в мире, — говорит герой Рютбефа, — то, конечно, Он пребывает во Франции, и нет никакой надобности искать Его где-то за морем, среди враждебных Ему людей». Отказываясь участвовать в войне, «не-крестоносец» с сарказмом отзывается о папских сборщиках денег в поддержку крестового похода: клирики, призывающие мирян отмстить за поругание Господа в Святой Земле, — говорит мирянин, — имеют с этого хорошую прибыль. Хотя в конце диалога уклоняющийся от обета крестоносца все-таки уступает аргументам своего оппонента и отправляется в путь — поэт, приверженец Людовика Святого, создал свое произведение за несколько лет до экспедиции короля, — но произведение Рютбефа свидетельствует о неоднозначном отношении западных христиан к крестовому походу в это время.

Как мы видели, благодаря преобразованиям Иннокентия III с XIII в. крестовый поход постепенно утрачивает связь с паломнической традицией и превращается исключительно в священную войну. В связи с этим первоначальная цель крестоносцев — защита и обретение Гроба Господня — отодвигается на задний план и подменяется другими, более важными для папской курии. Большую роль в этом сыграла практика коммутации (замены) обета крестоносца, когда папы предлагали крестоносцам сражаться не в Святой Земле, как того требовали условия обета, а в других местах, и при этом соблазняли воинов все теми же духовными и светскими привилегиями. Подобная практика нередко вызывала протесты со стороны будущих участников крестового похода. Так, например, в 1238 г. известные крестоносцы — графы Бретани и Бар-ле-Дюка — отказались вместо крестового похода в Святую Землю принять по призыву папы Григория IX участие в войне против греков — врагов Латинской империи — и помогать императору Бодуэну II де Куртенэ. В следующем году барон Ричард Корнуоллский и другие английские крестоносцы приняли решение отправиться в Иерусалим и жестко и решительно отвергли всякие предложения папы коммутировать их обеты и направить их на борьбу с греками.

На самом деле, начиная с XIII в. благодаря «коммутации», изменению условий обета крестоносца, у Церкви появилась возможность организовать крестовый поход против еретиков, схизматиков, а также — политических противников папства. Святой Престол оправдывал эти экспедиции, ссылаясь, как мы помним, на то, что враги папства наносят материальный ущерб Церкви и мешают организации экспедиции в Святую Землю, нарушая мир в Европе. Но уже тогда очень многие выражали свое недовольство подменой такой высокой цели крестового похода, как защита и обретение Гроба Господня, другими, более важными для папской курии. Современники возмущались тем, что папы превратили поход в оружие для войны против своих врагов — например, Гогенштауфенов и их сторонников — гибеллинов, которые были такими же христианами, как они сами. Известный английский хронист XIII в. Мэтью Пэрис в своей хронике писал о том, что во время проповеди похода против сына Фридриха II Манфреда, когда за участие в этой экспедиции была обещана такая же индульгенция, как за участие в крестовом походе в Святую Землю, англичане «были удивлены тому, что им предлагали за пролитие крови христиан столько же благ, сколько и за убийство неверных». Среди критиков папских войн были и французские легисты — Пьер Дюбуа и Гийом Ногаре, и средневековый схоласт Марсилий Падуанский, и даже великий Данте. Все они были склонны рассматривать крестовые походы против христианских правителей как злоупотребление «властью ключей» (potestas clavum). Средневековые миряне были также недовольны тем, что папы тратили на борьбу против своих политических противников огромные денежные средства, предназначенные на экспедиции в Палестину. Так было в XIII в. во время сицилийских войн против Гогенштауфенов, и то же самое повторилось в XIV в., когда авиньонские папы боролись против гибеллинов в северной и центральной Италии. Как мы видели, в это время папские крестовые походы критиковали как простые миряне, так и западные государи, желавшие отправиться в Святую Землю, и даже клир, на который ложилось непосильное бремя сбора денег на крестовый поход.

Войны против еретиков вызывали у мирян не менее резкое недовольство. С вероотступниками, которые рассматривались как внутренние — а значит, самые опасные враги христианства, понтифики расправлялись весьма жестко. Потому не удивительно, что, например, практика альбигойских крестовых походов в целом осуждалась обществом — это, в частности, отразилось в творчестве трубадуров, которые в своих сирвентах бичевали жестокость и бессмысленность папской экспедиции в Лангедок. Одним из таких трубадуров был Гийом Фигейра (ок. 1215–1240). Он стал свидетелем ужасов крестовых экспедиций против еретиков, присутствовал при осаде Тулузы Симоном IV де Монфором и, скрываясь от преследований, должен был бежать в Ломбардию, где нашел убежище у императора Фридриха II, сторонником которого он и стал. В сочиненных им стихах трубадур воспевал цветущий Лангедок, каким он был до крестового похода, и порицал моральные недостатки клириков и империалистские претензии пап. Главными мотивами военно-религиозных экспедиций против еретиков, по его мнению, были жадность и корыстолюбие римской Церкви и папства. Поэт также подверг суровой критике крестовые походы в Латинскую Романию и вообще возмущался тем, что многие военные экспедиции были направлены против греков — собратьев по вере. В позднее средневековье новые войны, которые римская Церковь в союзе с немецкими князьями развязала против гуситских «еретиков», осуждались средневековым обществом не менее сурово, особенно из-за той жестокости, которую власти, допускавшие массовое кровопролитие, проявляли в отношении своих жертв. То обстоятельство, что гуситские крестовые походы терпели одно поражение за другим, только усиливало их критику. Как и раньше это бывало в истории крестоносного движения, миряне обвиняли их зачинщиков еще более горячо, полагая, что Господь не одобрил это дело.

На христианском Западе было немало мирян и клириков, которые резко отзывались о папских военных экспедициях против своих врагов. Однако эта критика резко сужается, если мы будем иметь в виду, что в целом упреки современников в тот период касались лишь отдельных походов и связанной с ними порочной практики. Сам же институт крестового похода пока еще не подвергался осуждению. Даже известный английский богослов и религиозный реформатор Джон Виклиф, который резко осуждал экспедиции пап против светских государей — в их числе поход епископа Норвича Генриха Деспенсера, предпринятый в 1382–1383 гг. во Фландрию, — при этом отнюдь не выступал против других походов, например, тех, которые были направлены в Святую Землю.

Вообще, несмотря на острую критику, многие походы, в том числе против светских правителей и еретиков, были достаточно популярны и привлекали немало мирян, которые с искренним энтузиазмом участвовали в таких экспедициях и получали за это индульгенции и прочие привилегии. В XIII в. те, кто присоединился к направленному к Святой Земле крестовому походу Людовика Святого, могли с тем же воодушевлением сражаться позже на стороне его брата Карла Анжуйского в сицилийских войнах. Участники экспедиций против гибеллинов в XIV в. не считали их менее престижными, чем войны того же времени против турок или крестовые походы в Испанию. И даже те, кто вместе с Яном Гусом осуждал возглавляемый папой поход 1412 г. против Ладислава Неаполитанского, могли в то же время поддерживать войны против гуситов. Оценку средневековыми христианами «внутренних крестовых походов» трудно назвать однозначной. Было бы упрощением говорить о каком-то едином и цельном мнении о них западнохристианского мира.

Все же походы против еретиков и светских государей пап имели совсем иной, даже с канонической точки зрения, статус, чем, например, экспедиции в Палестину, которые воплощали изначальные религиозные идеалы, связанные с паломничеством. Такие походы считались более заслуженными, чем направленные против светских государей папские войны, которые порождали вечные споры. Вплоть до конца XV в. Святая Земля занимала важное место в воображении западных христиан. Даже когда все самые важные христианские реликвии оказались на Западе и в Европе возникли многочисленные местные центры паломничества, где средневековые миряне могли поклоняться новым святыням, образ Иерусалима не померк, как и не прекратились паломнические путешествия на Восток. Палестина по-прежнему рассматривалась как «наследственное владение» Христа, а задача отвоевания у мусульман Гроба Господня считалась главным долгом христианина. Этой цели, как считалось, были подчинены все другие крестовые походы, которые велись на юге и на севере Европы. Даже борьба христианской Европы против турок рассматривалась как этап на пути решения сверхзадачи — возвращение Иерусалима, захваченного мамлюками. Мечта об отвоевании священного города помогала сосредоточиться на спиритуальном, моральном и искупительном аспекте войны против неверных.

Тем не менее в глазах современников святое дело крестового похода часто портили папы, использующие священную войну как повод для сбора денег. Со временем не только денежные поборы, но и насилие, с которым неизбежно были связаны военные действия, становится объектом критики.

Священное насилие как таковое критиковали уже вальденсы, катары и другие еретики — инквизиторы не случайно интересовались их отношением к крестовому походу. Но осознание того, что применение насилия в военно-религиозных экспедициях принесло огромный вред христианской вере, постепенно происходит и в лоне самой ортодоксальной Церкви. Еще в середине XII в., в разгар Второго крестового похода, знаменитый клюнийский аббат Петр Достопочтенный в своем сочинении «Против секты сарацин» предлагал бороться против иноверцев «не оружием, но словом», побуждая их принять христианскую веру. Его призывы были услышаны много позже. В 1219 г., во время Пятого крестового похода, св. Франциск Ассизский, как мы помним, пожелал проповедовать Евангелие неверным и ради этого встречался с султаном Аль-Камилем, которого пытался склонить к христианству своими пламенными речами. С тех пор учение о мирном обращении иноверцев в христианство получает все большее признание, особенно во францисканской среде.

В XIV в. известный средневековый ученый монах Рамон Льюль (ум. 1315) высказывал подобные идеи, в частности, в своем полемическом трактате «Книга о конце» (Liber de fine) и стремился воплотить их на практике. Идею миссии одобряли и доминиканские монахи — среди них были и испанский теолог и знаток церковного права Рамон Пеньяфорт (ум. 1275), пытавшийся убеждать мусульман и евреев в истинности христианства своими проповедями, и доминиканский монах Гийом Триполитанский, изучавший в своем трактате «О статусе сарацин» (De statu Sarracenorum) ритуалы и верования мусульман с целью склонить их к христианству. Невероятно, но планы миссионерской деятельности все же чаще всего сочетались с идеями крестового похода. Францисканец Рамон Льюль, писавший о необходимости миссии, является автором и вполне традиционного трактата «О возвращении Святой Земли», а Рамон Пеньяфорт, выступавший против насильственного обращения иноверцев, вместе с тем проповедовал крестовый поход в Испанию. Хотя миссионерские идеи все больше укоренялись в западнохристианском обществе, нельзя сказать, что их распространение привело к отказу от применения силы в отношении иноверцев. К началу XIV в. стало ясно, что миссия не удалась, а расширение знаний о мусульманском мире вряд ли сделало средневековое общество более толерантным. Именно тогда известный доминиканский монах, епископ Смирны Гийом Адам пишет свое сочинение «О способах искоренения сарацин» (De mode Sarracenis extirpandi), в котором обвиняет мусульман во всевозможных проступках — от коварства до «содомского греха», и, надо сказать, его негативные взгляды разделяют многие западные христиане. Все эти примеры убеждают нас в том, что идеи миссии сами по себе не могли вытеснить крестовый поход.

В начале XIV в. критике подвергается, как мы видели, не только идея священного насилия, но и идея руководства Церковью крестовыми походами. Эта критика идет, конечно, со стороны светской власти, и ее высказывают прежде всего идеологи светских государств. Стремясь умерить притязания папства на мирскую власть, представители средневековой политической мысли настаивают на создании новой «христианской республики» (res publica Christiana), в которой Церковь, объединив свои цели с государственными, предоставила бы государству, в частности, капетингской монархии, возглавить крестоносное движение — таково содержание политических проектов Пьера Дюбуа и Гильома Ногаре. Но чтобы светская власть, а не папа возглавила военно-религиозные экспедиции, нужны были радикальные изменения. Крестовый поход, как нам известно из предшествующего изложения, был инструментом папской власти и рассматривался как обязанность «викария Христа». Заместить папу как руководителя крестоносного движения означало бы изъять из сферы его власти финансовые институты крестового похода и тем самым подорвать его влияние. Именно это мы и наблюдаем в позднее Средневековье — деятельность по организации крестовых экспедиций действительно постепенно перемещается в светскую область. В это время происходит расширение власти династических государств, укрепляется их суверенитет и контроль над военной деятельностью государства, в том числе крестоносной. Рост могущества светских государств нередко препятствует организации крестовых походов.

Так, монархи могли помешать продаже индульгенций или взиманию поборов на крестовый поход, могли не поддержать крестовую проповедь, как это сделал в 1345 г. занятый конфликтом с англичанами Филипп VI, или запретить использовать военные силы своих государств — так поступила Венеция в 1366 г., не разрешив Пьеру де Лузиньяну использовать ее флот. Укрепляя власть, светские правители стремятся прежде всего утвердить свои права облагать подданных налогами. Папству становится все труднее собирать «крестовые деньги» с государств, которые не вовлечены в крестовый поход, — те рассматривают это как посягательство на свою верховную власть и казну. Постоянные споры между папами и монархами о «крестовой десятине» приводят к тому, что право ее сбора со временем передается светской власти, и монархи черпают из этого источника не меньше, чем папы, хотя современники склонны обвинять в растратах именно Святой Престол.

Постепенно светские государи, используя церковные поборы, стремятся сами направлять борьбу против неверных. Это хорошо видно на примере Испании, где даже право собирать деньги на экспедицию, предоставляемое в соответствии с крестовой буллой (bula de la cruzada), со временем передается королям. Тем не менее крестовый поход остается ключевым атрибутом папской власти — в частности, средством противостояния возникшему после Великой схизмы соборному движению, которое ставило авторитет вселенских соборов выше папского. Критика светскими государями крестового похода касалась, как и в других случаях, не самого института, но преимущественно идеи руководства папой военно-религиозными экспедициями.

Несмотря на голоса критиков, в позднее Средневековье крестоносное движение по-прежнему успешно существует, и его все так же поддерживает рыцарство — более того, четырнадцатое столетие было «золотым веком» рыцарских крестовых походов. Именно тогда крестоносная деятельность оказывается очень тесно переплетенной с традициями рыцарской культуры. Та задача, которую ставило папство еще в начале движения, — создать, пусть весьма призрачное, — единство Церкви и рыцарства, как мы видели, осуществлялась по мере развития крестоносной эпопеи. Крестовый поход действительно стал местом встречи религии и класса воинов-феодалов — участие рыцаря в военно-религиозной экспедиции в средневековых текстах интерпретировалось в терминах феодального строя: Господь олицетворял для крестоносца идеального сюзерена, на службе у которого он обязан был всем пожертвовать и сражаться за его патримоний — Святую Землю, тем самым искупая свои грехи и обретая спасение души. Крестоносные идеи и представления постепенно становятся важным элементом системы ценностей западноевропейского рыцарства и аристократии, а исполнение обета крестоносца превращается в неотъемлемый атрибут поведения истинного рыцаря. Отныне крестовый поход неразрывно связан с рыцарской идеей, что и обеспечило в дальнейшем огромную жизнеспособность этого института.

О связи крестового похода с куртуазней в позднее Средневековье свидетельствуют многие факты. Так, военно-религиозные экспедиции, которые до начала XV в. происходили в Пруссии, где Тевтонский орден сражался против язычников — литовцев, — становились, как мы видели, поводом для проявления рыцарской доблести. Приезжавшие из самых разных уголков Европы аристократы получали индульгенции за помощь Тевтонскому ордену в военных походах и вели рыцарский образ жизни, участвуя в пирах, турнирах, охоте и прочих рыцарских забавах. Традиции крестоносного движения тщательно поддерживались в Бургундии, откуда был постоянный приток добровольцев на литовский театр военных действий. При бургундском дворе рыцарские праздники и обеты, связанные с крестовым походом, были частью повседневной жизни вплоть до середины XV в. Примером грандиозной игры в рыцарство стал состоявшийся в Лилле в феврале 1454 г. пышный «пир Фазана», задуманный в связи с планами Филиппа Доброго, герцога Бургундского, организовать крестовый поход с целью спасти Константинополь от турок. Как известно, на этом празднике, представлявшем собой череду театрализованных зрелищ, рыцарских поединков и пиршеств, герцог Бургундии произнес над птицей свой знаменитый обет — сразить «Великого турка» — султана Мехмеда II, завоевавшего Византию. Это пиршество было, конечно, рыцарской игрой, но примечательно, что многие из тех, кто присутствовал на «обете Фазана», позже воевали против турок и мавров.

Связь крестового похода с куртуазней подтверждается существованием многочисленных рыцарских орденов, которые возникали в связи с крестоносными проектами — орден Золотого Руна, орден Страстей Христовых, орден Христа. Так, основанный кипрским королем Пьером де Лузиньяном орден Меча сыграл немалую роль в планах крестового похода. Военно-религиозная экспедиция в Александрию 1365 г., организованная по инициативе короля, мыслилась как истинное рыцарское предприятие, в котором участники имели возможность проявить свои воинские доблести, подражая христианским героям — Карлу Великому, королю Артуру и Готфриду Бульонскому. После смерти кипрского монарха рыцари ордена Меча охраняли остров от мусульманских атак, продолжая крестоносные традиции.

Мы видели, что военно-религиозные экспедиции XIV в. были исключительно рыцарскими походами. Та важная составляющая, которая была характерна для начальных этапов крестоносного движения — покаянное паломничество, — в позднее Средневековье почти полностью утратила свое значение. Крестовый поход стал важным элементом рыцарской культуры и вместе с тем перестал быть паломническим путешествием во искупление грехов, каким был прежде, и теперь он чаще всего отождествлялся с рыцарской доблестью (proesce).

В XIV–XV вв. крестовые походы происходили в основном на периферии крестоносного движения: в северной Африке, на Балканах, в Испании, Литве. Расширение сферы военных действий было привлекательным для рыцарей, которые имели возможность проявлять доблесть на разных театрах войны. Многие представители высшей знати в это время были буквально одержимы идеей крестового похода. Выдающийся французский полководец Жан II ле Менгр по прозвищу Бусико в 80—90-е гг. XIV в. регулярно посещал Пруссию для участия в «рейдах» (Reiseri) тевтонцев, в 1388–1389 гг. ездил в Святую Землю, а в 1396 г. возглавлял армию крестоносцев в сражении при Никополе. Фламандский рыцарь Жильбер де Ланнуа, член Ордена Золотого Руна, сражался в начале XV в. сначала в Гранаде, потом в Пруссии, и при этом совершал паломнические путешествия в Сирию и Палестину. Участие в войнах крестоносцев было действительно честью для рыцарства и знати, и крестовый поход не мог быть случайным выбором в их политическом меню. Тот же Филипп Добрый принял обет крестоносца и, хотя так и не отправился в Святую Землю, но относился к этим обязательствам очень серьезно: посылал на Восток крупные денежные суммы и воинов, защищал рыцарские ордена и вел переговоры с папой Пием II о планах экспедиции. Его дед Филипп Храбрый организовал крестовый поход, а отец Жан Бесстрашный, участвовавший в тяжелой битве под Никополем в 1396 г. и испытавший муки плена, считался идеальным крестоносцем.

Конечно, энергия рыцарства в это время нередко уходила в довольно хаотичную крестоносную деятельность и символические жесты, что мы видим на примере того же бургундского двора. Вдохновленные рыцарскими идеалами, крестоносцы этого времени не всегда считались с реалиями: экспедиция против мавров в Махдию была организована в 1390 г., когда главной опасностью для Европы была турецкая агрессия на Балканах. Никопольское сражение ярко продемонстрировало разрыв между рыцарскими идеями и действительностью. Но так или иначе крестовый поход рассматривался аристократией как личное обязательство Христу, это было делом чести и престижа, мерилом достоинства.

Подобные представления были типичны для рыцарства и знати, и их, несомненно, разделяла высшая аристократия. Примечательно, что в это время отношение светских правителей к крестовому походу проявлялось в растущем интересе к истории этих событий. Неслучайно в позднее Средневековье папы часто обращались к монархам с призывом участвовать в экспедиции, эксплуатируя тему Gesta Dei Francos и напоминая о предках-крестоносцах. Английским королям постоянно приводили в качестве примера Ричарда Львиное Сердце, французским — славные деяния Капетингов. Каждый крупный государь сознавал значение прошлого и стремился создать собственную крестоносную генеалогию. Филипп Добрый считал себя потомком Готфрида Бульонского, а его племянница герцогиня Мария Клевская (ум. 1487) возводила свой род прямо к «Рыцарю Лебедя» — легендарному предку сиятельного крестоносца. Французские монархи — Филипп VI, Карл VIII — находились под обаянием Людовика Святого, подвиги которого они желали воскресить в своих делах. В связи с интересом к прошлому при дворах европейских государей распространялись различные интерпретации крестового похода, основанные главным образом на хрониках Гийома Тирского и Жака де Витри. Средневековые аристократы зачитываются сочинениями Марино Сануто, чей проект «о возвращении Святой Земли» начинается рассказом о событиях с 1098 по 1281 г., а также трактатом армянского историка Гайтона (Хетума из Корикоса), описавшего историю мусульманских завоеваний. Библиотеки Европы заполнялись сочинениями о крестоносном прошлом, иллюминированными рукописями хроник крестовых походов. В центре внимания поэтов и художников — Первый крестовый поход и его герои: Готфриду Бульонскому и его предкам посвящаются эпические сказания, он изображается на фресках королевского дворца Сен-Поль в Париже и на гобеленах, украшающих покои бургундских герцогов. Крестовый поход начинают рассматривать и в исторической ретроспективе — в 30-е гг. XV в. итальянский аристократ Бенедетто Аккольти пишет историю первой крестоносной экспедиции на латинском языке. Институт крестового похода исчезает, но связанные с ним идеи, ценности и установки продолжают существовать и становятся частью культуры.

В то время как рыцарская культура и рыцарские ценности завоевывают средневековое общество, а события крестовых походов уходят в прошлое, сфера крестоносной деятельности значительно сужается. Важным водоразделом в этом смысле можно считать конец XV в. Политические обстоятельства к тому времени существенно изменились. К этому времени закрылись все основные крестоносные «фронты»: закончились походы в Литве на севере Европы, на юге с завоеванием Гранады завершилась Реконкиста. К тому же с момента заключения мамлюкско-кипрского мира 1370 г. быстро таяли надежды элиты на возвращение Святой Земли. А светские государи в это время были поглощены династическими войнами и вели себя независимо от Церкви, распоряжаясь своими армиями и ресурсами — со временем война становится делом государства.

Примечательно, что, несмотря на постепенный спад крестоносного движения в позднее Средневековье, простые миряне продолжали проявлять в отношении крестового похода огромное религиозное воодушевление, и эта энергия постоянно выплескивалась во время очередных военных кампаний. Как известно, Церковь, стремясь ввести эти эмоциональные всплески в определенное русло, предлагала христианам выражать свой энтузиазм денежными пожертвованиями, за которые сулила им индульгенции. Однако для простолюдинов до сих пор было очень важно личное участие в экспедиции, еще и потому, что крестовый поход для них не утратил свою связь с традицией покаянного паломничества. Эта черта была характерна для экспедиции 1309 г., когда толпы бедняков, охваченные покаянными настроениями, требовали от папы Климента V организовать большой passagium в Палестину. Точно так же в разгар т. н. крестового похода пастушков в 1320 г. толпы мирян желали достичь средиземноморских портов, чтобы продолжить путь к Земле Обетованной и отвоевать Гроб Господень у неверных.

Примечательно, что крестоносный энтузиазм со временем стал проявляться и за пределами темы возвращения Святой Земли. Когда в XIV в. открылся новый крестоносный «фронт» и борьба с неверными стала отождествляться с войной против турок-османов, рвение народа в отношении новых противников Церкви не ослабло. Но если раньше лозунгами священной войны было отвоевание у неверных патримония Иисуса Христа — Святой Земли, то теперь приводились другие основания для крестового похода против турок. Хотя те и не владели «вотчиной Христа», но рассматривались как Его враги, которые порабощают христиан. Поэтому, например, военно-религиозная экспедиция 1344–1346 гг. против турок, направленная в малоазийский порт Смирну, вызвала прилив народного энтузиазма в городах северной Италии. Авиньонский папа Климент VI, поначалу чрезвычайно напуганный этим, был вынужден санкционировать участие тысяч людей, которые в порыве религиозных чувств приняли обет крестоносца и присоединились к экспедиции. Чувство личной сопричастности «святому делу» было очень важно для мирян, и никакая индульгенция, приобретенная за деньги, не могла заменить непосредственного участия в священной войне.

Разве не подтверждает это состоявшаяся в 1456 г. военнорелигиозная экспедиция Иоанна Капистрано? Этот францисканский монах проповедовал крестовый поход против турок в землях Восточной Европы, и хотя мог изъясняться в этих странах только на непонятной народу латыни, сумел возбудить величайший энтузиазм у мирян, охваченных настроениями покаяния — он самостоятельно собрал войско в 60 тысяч человек, повёл его в Венгрию и во многом способствовал снятию осады Белграда турками в 1456 г. Кажется, папы умели ценить такие настроения народа и понимали, что люди проявляют религиозный энтузиазм до тех пор, пока сами сражаются в крестовом походе. Неслучайно, когда в 1464 г. папа Пий II призывал к новому походу, он собирался лично возглавить его, так как, по его словам, люди ответят на призыв, если узнают, что сам понтифик пойдет в поход, желая спасти свою душу. И действительно, к папе Пию II в Анкону, откуда он намеревался отправить экспедицию, направлялись многие добровольцы.

Но крестовый поход в это время все меньше отождествляется с военной деятельностью, и все больше — с «продажей» индульгенций. Не прибегая к этому способу сбора средств, Церковь не могла организовать военно-религиозную экспедицию. То был последний финансовый институт, который оставался в распоряжении папства. Крестоносное движение в Европе позднего Средневековья напоминает о себе настоящей армией бюрократов, занятых собором денежных средств и распространением индульгенций, без чего оно бы не могло существовать.

Ирония судьбы заключается в том, что именно тогда, когда турки-османы начинают угрожать Европе, крестовый поход вырождается в чисто финансовое мероприятие — сбор средств на священную войну путем пожалования индульгенций за условную плату. Как это произошло? Поначалу, как уже говорилось, папы со времен Иннокентия III давали полное прощение грехов только тем из христиан, заменявших свое неучастие в крестовом походе выплатой денег, кто полностью возмещал расходы на годовое обеспечение воина. Впоследствии этот срок был сокращен, а потом полную крестовую индульгенцию можно было получить в обмен на различные материальные пожертвования и участие в церковных мероприятиях. Неудивительно, что проповедники крестового похода, ранее вербовавшие христиан в крестоносную армию, впоследствии по существу занялись сбором средств на экспедицию, причем сам этот процесс был упрощен до крайности. Со временем курия стала разрешать папским сборщикам просто договариваться с верующими о сумме взноса, уплата которого освобождала мирян от временных наказаний за грехи, включая даже наказания чистилища, которых так боялись средневековые христиане. Внеся определенную сумму, мирянин мог приобрести папскую «разрешительную грамоту», которая давала ему право исповедоваться перед любым священником и получить у него полное отпущение грехов. Подобная практика стала быстро распространяться во время Великой схизмы, когда папский авторитет существенно ослаб. В XV в. она вообще стала постоянной, положив начало настоящей коммерциализации индульгенций, в чем критики крестоносного движения опять-таки обвиняли прежде всего пап.

Когда же в 1476 г. папа Сикст IV выпустил буллу, в соответствии с которой стало практически возможным выкупать пребывающие в чистилище души умерших, деньги потекли в папскую казну потоками, и грамоты об отпущении грехов шли в народе нарасхват. Отныне в углу каждой церкви появились деревянные обшитые железом сундуки, куда складывались вырученные от продажи индульгенций денежные средства. Римская курия создала настоящую систему распространения папских «разрешительных грамот», опираясь на своих агентов — квестариев, которые путешествовали с реликвиями и письменными копиями буллы об индульгенции. Эти агенты, среди которых были прежде всего представители монашеских орденов, чаще всего францисканцы, нередко злоупотребляли своим положением, прибегая к вымогательству и заставляя мирян ходить на проповедь под страхом церковного отлучения, фальсифицировали буллы и реликвии. Иногда с целью извлечь деньги они обманывали простецов, уверяя, что индульгенция дает шанс немедленного попадания в рай. Кроме прочего сборщики средств нередко игнорировали папские приказы прекратить проповедь и передать деньги и вовлекали курию в бесконечную переписку.

Бывали и случаи, когда продавцы индульгенций исчезали вместе с деньгами, собранными от пожалований мирян. Поскольку индульгенции выдавались папой, то весь гнев христиан по поводу злоупотреблений обращался против Рима. Святой Престол обвинялся в алчности, корыстолюбии и стремлении собирать деньги в свою пользу — ведь, как мы видели, собранные средства тратились нередко не на крестовые походы против неверных, а на нужды духовных и светских государей. Да и на продаже индульгенций действительно имели возможность нажиться все, кто был вовлечен в этот процесс: и светские правители, которые получали часть выручки за разрешение проповедовать буллу в их владениях, и проповедники, и квестарии и др. Так в процессе сбора средств на поход деньги «прилипали» к рукам прелатов, герцогов и князей, и со временем проповедь и сбор пожертвований в пользу крестового похода превращались в настоящий фарс, подрывавший доверие людей к папской власти. «Сколько раз, — с неподдельным сарказмом писал Эразм Роттердамский в своем «Наиполезнейшем рассуждении о войне с турками» (Ultissima Consultatio de bello Turcis inferendo), — нам объявляли о крестовом походе, о возвращении Святой Земли, мы видели красный крест на папской тиаре, красный сундук; сколько раз мы посещали торжественное собрание, где нам рассказывали о щедрых обещаниях, блистательных деяниях, больших надеждах, — но единственным победителем оказывались деньги. Пословица говорит, что непристойно дважды натыкаться на тот же камень; но как мы можем доверять таким обещаниям, сколь бы прекрасны они ни были, если нас обманывали более 30 раз, если нас так часто и совершенно в открытую вводили в заблуждение?» Стоит ли удивляться, что средневековые миряне, которым предлагали помочь финансированию крестового похода, со временем начали проявлять осторожность на грани с цинизмом, не желая, чтобы их грубо обманывали. Практика таких поборов, злоупотребления при продаже индульгенций с самого начала осуждалась и сурово порицалась в средневековом обществе — о ней с иронией отзывались и английский хронист Мэтью Пэрис, и его соотечественник, поэт Уильям Ленгленд. Фигура жуликоватого странствующего монаха — продавца индульгенций — не случайно появляется в сочинениях писателей и поэтов Средневековья и Ренессанса — Чосера, Боккаччо и Рабле. Во времена Эразма Роттердамского сборы Церкви на крестовый поход все чаще отождествляли с вымогательством денег на далекие от борьбы с неверными цели, а сами крестоносцы стали ассоциироваться с разбойниками, которые за деньги покупали прощение грехов, чтобы потом воевать за свои корыстные интересы. Такое отношение различных общественных групп — в том числе и самой Церкви, часто выступавшей против сбора «крестовой десятины», — к военно-религиозным экспедициям, конечно, подрывало существование института крестового похода.

Разумеется, этот институт никто не упразднял. Парадоксальным образом ритуал благословения крестоносца до сих пор упоминается в римских богослужебных книгах, хотя он, понятно, давно вышел из употребления. Но дело в том, что крестовый поход — это не только социальный институт и, конечно, не только череда военных экспедиций, хотя предшествующее изложение канвы событий могло создать такое о нем впечатление. Крестовый поход — это также определенная идеология, известная система взглядов и воззрений, которая именно в позднее Средневековье переживает самый глубокий и, похоже, самый острый кризис. И сильнейший удар по крестовому походу наносит Реформация, которая кладет конец всем идеям и практикам, связанным с этим институтом. Предметом самой жесткой критики христианских богословов, начавших это широкое общественно-политическое движение, стало учение об индульгенциях, которое было, пожалуй, важнейшей составляющей крестоносной идеологии. В западной Церкви, исходившей из учения о возможности оправдания грешника при помощи «добрых дел», участие в крестовом походе — личное или, как в позднее Средневековье, опосредованное, в виде материальной поддержки — рассматривалось как заслуга, за которую ожидалась награда — духовные блага, прощение грехов, предоставляемое по индульгенции. Лютер же отрицал действенность добрых дел в стяжании индивидом спасения и вообще ставил под сомнение существовавшую в западной Церкви традицию, связанную с духовными привилегиями пилигримам и крестоносцам. Зачинатель Реформации утверждал, что папа на самом деле не обладает «властью ключей» (potestas clavium) и что Римская Церковь, предоставляя индульгенции, тем самым ставит собственную волю рядом с волей Божией: «Те, кто верит, что индульгенции гарантируют спасение, будут навечно осуждены вместе со своими учителями». В «95 тезисах» Лютер говорил о том, что отпущение грехов можно получить только оправданием веры во искупление Христа, и оно не может быть куплено на деньги, как мирская услуга.

В эту эпоху, как мы помним, прозвучала и самая резкая критика идеи священной войны. В своем знаменитом сочинении «О войне против турок» (Vom Kriege widder die Tiircken) Лютер осуждал пап и священников за то, что они поощряли военные действия против «еретиков», пусть даже его критика была весьма сдержанной, ввиду турецкой опасности. По мнению христианского богослова, крестовый поход есть величайшее зло, а идея священной войны, которую он старательно развенчивает, абсолютно противоречит самому учению Христа и бесчестит Его имя. Отныне общество христиан более не рассматривается как res publica Christiana, враги которой суть враги Христа; и, по мысли Лютера, крестовый поход это отнюдь не армия Христа против «еретиков». Полагая, что политика является сферой компетенции исключительно светской власти, протестанты передавали военные дела светским государям — тем самым вмешательство папства в светскую власть, против которого, как мы помним, возражали еще средневековые государи, прекращалось. Известны слова реформатора, которые потом не раз будут цитироваться: «Если бы я, будучи воином, увидел стяг священника или знамение креста, то, даже если бы это было Распятие, я бы бежал с поля боя, как если бы меня преследовал дьявол». Такому воинственному клирику, как Генрих Деспенсер, было явно не место в протестантской Европе.

Итак, Реформация оспорила духовную власть папства и вместе с ней похоронила и сам институт крестового похода, который в большой степени был творением пап. Существенно, что реформаторы пересмотрели многие социальные и культурные традиции, которые были столь важны для формирования идеологии крестоносного движения. Так, под сомнение была поставлена практика паломничества — изначально важнейшая составляющая крестового похода (Лютер отрицал роль паломничества, как и других «добрых дел», в стяжании спасения), монашеские идеалы, повлиявшие на традиционные формы благочестия крестоносцев (Лютер проповедовал отмену монашества), таинство покаяния, лежавшее в основе крестовой индульгенции. Средневековая ментальность, присущая средневековому обществу система взглядов, которая так ярко проявилась в крестоносном движении, оказывается несовместимой с идеями Реформации. Видимо, с этого времени можно говорить и о настоящем упадке крестоносного движения…

Как ни парадоксально, но даже такие серьезные перемены отнюдь не означали, что крестовые походы закончились раз и навсегда. Как мы видели, в Испании, которая стала настоящим оплотом католичества, крестоносное движение в эпоху Контрреформации продолжало существовать и даже процветало, а крестовые индульгенции и крестовые сборы не прекратятся и в XVII в.

Поиск

Информатика

Физика

Химия

Педсовет

Классному руководителю

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru