Начальная школа

Русский язык

Литература

История России

Всемирная история

Биология

География

Математика

А ЕСТЬ ИМ О ЧЕМ ПОГОВОРИТЬ

 

Никакая совместная координированная деятельность невозможна, если партнеры не будут обмениваться между собой необходимыми сообщениями об окружающей обстановке, о намерениях и результатах действий каждого из них. Иными словами, нужен язык.

Когда мы говорим о языке животных, то под этим совсем не обязательно понимать вполне развитую речь наподобие человеческой. Это может быть любая система сигналов, иногда очень простая, иногда довольно сложная — у разных животных разная.

Какие-то системы сигналов — звуковых, зрительных, запаховых — есть практически у всех животных. Главный вопрос в том, насколько совершенны такие системы сигналов, насколько сложные сведения они могут передавать.

Самый простой и, казалось бы, самый надежный способ — это когда каждый сигнал, например определенный звук, непосредственно имеет какой-то вполне определенный биологический смысл. Один звук служит предупреждением об опасности, другой сзывает к найденной пище, третий зовет партнера противоположного пола, и т. д. — сколько сигналов, столько и биологических значений. Все просто и ясно. Такие простейшие языки называют одноуровневыми (один сигнал — одно сообщение). Именно так и поступают многие животные.

Беда, однако, в том, что таким способом многого сказать друг другу нельзя. Стоит жизненной ситуации даже не то чтобы слишком усложниться, а хоть чуть-чуть выйти за рамки, обозначаемые сигналами типа «иди сюда», «уходи отсюда», «здесь пища», «здесь опасность» и тому подобными, — и такой язык окажется бесполезным. Можете проверить это сами. К примеру, не бог весть какая сложная задача: назначить товарищу встречу у метро в полшестого. А попробуйте сделать это, объясняясь только такими понятиями, которые имеют конкретное биологическое значение, — едва ли задача окажется разрешимой.

В сложной и нелегкой жизни, которую ведут животные в естественных условиях, может возникнуть бес численное множество самых разнообразных ситуаций. Поэтому так же бесконечно велико и разнообразие со общений, которыми нужно было бы обмениваться в той или иной ситуации. Если для каждого из возможных случаев, для каждого из нужных сообщений использовать свой особый сигнал, например определенный звук, то как же невообразимо велико будет количество требуемых для этого звуков-сигналов! Просто немыслимо будет запомнить такой «алфавит», состоящий из тысяч букв, и при этом не запутаться окончательно, какой из этого великого множества сигналов что обозначает. По этому языки такого типа неизбежно дают использующим их животным лишь очень небольшие возможности. Приходится или смириться с тем, что язык пригоден только для передачи лишь ограниченного набора сообщений, или придумать что-нибудь получше.

Как же быть, если жизнь все же требует обмениваться более сложными сообщениями, чем просто «пища», «опасность», «иди сюда», «уходи отсюда»? Тогда приходится создавать многоуровневые языки. Чтобы было понятно, что это такое, обратимся сразу к наиболее сложному и совершенному из языков, но зато и наиболее нам знакомому и понятному — к человеческой речи. Отдельные звуки нашей речи, как правило, не имеют никакого определенного смысла; ну какой смысл в звуках «а», «о» или «у»? Единичный звук, как правило, не означает ни радости, ни горя, ни боли, ни удовольствия, никого ни куда не зовет и никому ничего не приказывает. Чтобы звуки приобрели какой-то смысл, нужно соединить несколько звуков в определенной последовательности, чтобы получилось слово. Но и одно слово не так уж много сообщает нам. Нужно соединить несколько слов в фразу, чтобы она наполнилась смыслом. А фразы, в свою очередь, соединяются в какое-то более сложное сообщение, имеющее для нас уже более глубокий и важный смысл, чем каждая из составляющих его фраз. Так, шаг за шагом, уровень за уровнем, создавая более сложные комбинации сигналов из более простых, мы можем передавать друг другу исключительно сложные и разно образные сообщения — от телеграммы «Еду. Встречай» до романа «Война и мир». И таких сообщений может быть поистине бесчисленное множество, на все случаи жизни, хотя наша речь состоит всего лишь из нескольких десятков звуков. Польза от такого усложнения языка совершенно очевидна.

Это небольшое отступление понадобилось для того, чтобы понять, чем интересен оказался язык дельфинов. Хотя их язык — это далеко еще не человеческая речь, но он тоже сложный, многоуровневый.

Если кому-нибудь доводилось плавать недалеко от стаи дельфинов, он мог, наверное, слышать характерные, ни на что не похожие звуки: тонкий, на грани слышимости, протяжный пересвист. Это коммуникационные сигналы дельфинов, те звуки, с помощью которых они общаются между собой. Такие сигналы составляют основу языка этих животных.

Десятки лет ученые записывают и пытаются расшифровать звуки дельфиньего языка. Первые попытки исходили из самой простой идеи: пытались найти прямое соответствие между сигналами дельфинов и тем, что эти сигналы должны обозначать. Очень скоро, однако, обнаружилась несостоятельность такого подхода: не удалось установить никакой прямой связи между характером дельфиньих сигналов и их содержанием. Теперь-то мы знаем: отсутствие такой прямой связи как раз и свидетельствует о том, что язык дельфинов не простой, одноуровневый, а сложный, многоуровневый. Значит, тем интереснее задача расшифровки такого языка.

Но, к сожалению, чем сложнее язык, тем труднее его расшифровать. До сих пор мы не можем похвастаться, что понимаем язык дельфинов; до этого еще очень далеко. Пока что идет долгая, кропотливая работа: тысячи, десятки тысяч отдельных сигналов, записанных на магнитофонную ленту, классифицируются и систематизируются. Нужно установить, с какой частотой употребляются те или иные сигналы, какие из них чаще всего объединяются друг с другом в некоторые типичные комбинации, как часто какой-то сигнал, условно назовем его «икс», следует за сигналом «игрек» (а ведь таких комбинаций неимоверное множество!), и как все это зависит от ситуаций, в которых употреблялись эти сигналы, и многое, многое другое. Трудоемкость такой работы просто невероятна. Но только путем такой кропотливой работы можно разобраться, как из отдельных сигналов строятся «слова» дельфиньего языка, из «слов» — «фразы» и т. д. Задача оказалась исключительно трудной, но тем она интересней: ведь трудность расшифровки языка как раз и свидетельствует о его сложности, а сложность языка — о больших возможностях. Так что пока — тер пение и работа, работа и терпение.

Как тут не позавидовать герою одного художественного кинофильма, который решил задачу общения с дельфинами просто и эффективно: он научил дельфинов говорить по-человечески. К сожалению, это воз можно лишь в кино. Даже если не обращать внимания на такой пустяк, что звукообразующие органы дельфина просто не приспособлены для воспроизведения звуков человеческой речи (так же, как и наша гортань не годится, чтобы издавать дельфиньи звуки), даже помимо этой «технической» трудности есть принципиальные сложности, не позволяющие надеяться на такое простое решение проблемы. Ведь человеческий язык тоже неимоверно сложен, наверняка намного более сложен, чем самый совершенный язык животных. И при этом человеческая речь и язык дельфинов настолько различны, что совершенно невозможно найти хоть какие-нибудь аналогии между принципами построения нашего и дельфиньего языка. Думаю, что нет ни малейшей надежды на возможность освоения языка людей дельфинами.

Были и более серьезные, чем в кино, попытки обучить дельфинов человечьему языку. В свое время такой работой занялся, например, американский ученый Дуайт Батто. Поскольку он все же был не «киношным», а настоящим ученым, он, по крайней мере, постарался с помощью специального технического устройства преобразовать звуки человеческой речи так, чтобы они как можно больше напоминали дельфиньи свисты — таким образом преодолевалось хотя бы элементарное физическое несходство между человеческими и дельфиньими звуками. Слова человеческой речи тоже подбирались с умом. За основу был взят гавайский язык — во-первых, потому, что дело происходило на Гавайях, а главным об разом потому, что гавайские слова очень просты по структуре: они содержат относительно большое количество гласных звуков, которые легко преобразовать в свисты, и состоят из простых коротких слогов; каждый слог складывается либо только из одной буквы — глас ной, либо из двух — согласной и гласной; при этом самих-то букв всего-навсего двенадцать: пять гласных и семь согласных. Так что было сделано, казалось бы, все, чтобы дельфины могли хотя бы внятно расслышать, что говорят им люди, а расслышав, может быть, и понять хоть что-нибудь.

И все равно желаемого результата не получилось. То есть дельфины прекрасно обучались, например, по команде «направо» поворачивать направо, по команде «вперед» проплывать сквозь обруч, а по команде «толк ни» толкать ластом мяч (вы понимаете, конечно, что на самом деле эти команды звучали совсем не так, как по-русски, но смысл им придавался именно такой). Но ведь способность к такому обучению еще вовсе не означает, что дельфин понимает речь: точно так же его можно обучить тем же действиям в ответ на свисток или взмах руки. Надежда была на то, что если из таких слов составить какую-нибудь простую фразу, то животное ее поймет и поступит соответственно ее смыслу. Например, если сказать дельфину «толкни» — «вперед», то вы полнит ли он оба действия подряд? Оказалось, нет. Услышав первую команду, дельфин усердно ее выполнял, а на последующие не обращал никакого внимания. То есть звуки, которые слышал, он никак не хотел воспринимать как слова, элементы языка; для него это было просто несколько разных звуков и ничего больше.

А собственно, почему должно быть иначе? Кто сказал, что «фразы» дельфиньего языка строятся по тем же правилам, что и человеческого? Скорее всего, следовало ожидать как раз обратного: слишком уж велико различие между дельфиньим и любым из человеческих языков, будь то гавайский, русский или английский. А может быть, именно гавайский язык и оказался, вопреки ожиданиям, не слишком подходящим. К примеру, когда мне довелось несколько месяцев проработать на Гавайях, я очень долго никак не мог запомнить местные названия улиц и других мест именно из-за непривычной монотонности следующих друг за другом однотипных слогов: Ка-ме-ха-ме-ха, Ка-ла-ни-а-на-о-ле, Ва-и-а-ну-е-ну-е, Ка-ху-а-па-а-ни. Прочитали? А теперь отвернитесь и попробуйте повторить. Получилось? У меня долго не получалось. Если бы я участвовал в экспериментах Батто в качестве испытуемого, то еще большой вопрос обнаружилась ли бы у меня способность к пониманию речи. Но ведь эту книжку сумел же я как-то написать. Так что все не так просто. То есть попробовать, конечно, стоило, в этом Батто был совершенно прав — вдруг да повезет, и дельфин поймет нас. Но если не понял это еще не повод для разочарования, а вполне ожидаемый результат.

Нет уж, если мы хотим установить взаимопонимание с дельфинами, то роль переводчиков нам придется взять на себя. Только человек, вооруженный коллективным научным знанием, усиливший мощь своего интеллекта использованием вычислительной техники, сможет когда-нибудь преодолеть барьер несходства между языками человека и дельфина.

Ну а все же, действительно ли язык дельфинов так уж сложен, действительно ли они могут передавать друг другу сложные сообщения? Можно попытаться ответить на этот вопрос еще до того, как сам язык станет нам понятен. И опять решающее слово — за специально спланированным экспериментом.

Сначала представим себе самую простую ситуацию. Дельфин, плавающий в бассейне, обучается совершать определенные действия в ответ на какие-либо сигналы. Например, над бассейном висят две лампы, а в воду опущены две педали. Если загорается правая лампа, дельфин должен нажать своим «клювом» на правую педаль, а если левая лампа — на левую педаль. Это задача очень простая, обучить дельфина такому действию пара пустяков. А теперь посадим другого дельфина в другой бассейн, совершенно изолированный от первого, и в этот бассейн тоже опустим две педали, но сигнальных ламп там не поставим; лампы висят только над первым бассейном и второму дельфину не видны. Возможно ли в таких условиях заставить второго дельфина совершать те же действия: нажать одну или другую педаль в зависимости от того, какая лампа включилась? Ну, конечно, нет, скажете вы, это же полная чепуха: как же можно требовать от дельфина, чтобы он действовал по сигналу (включение той или другой лампы), если он вообще не может видеть этот сигнал. И будете совершенно правы: если бассейны действительно полностью изолированы и второй дельфин не видит сигнальных ламп, то он понятия не имеет, когда и какую педаль нужно нажать.

А теперь посмотрим, что получится, если между двумя бассейнами установить звуковую связь, например провести между ними телефонную линию. Можно сделать и проще: разделить один бассейн перегородкой, непрозрачной для света (чтобы второй дельфин по-прежнему не видел ламп, установленных в первом отсеке), но проницаемой для звука. Теперь каждый из двух дельфинов не видит, но слышит все, что происходит в соседнем бассейне или отсеке. В том числе слышит и звуки, издаваемые его партнером. А экспериментатор может подслушать переговоры двух животных, если они начнутся. Поможет ли возможность звукового общения решить задачу?

Если бы это были не два дельфина в разных бассейнах, а два человека в разных комнатах, то наличие звуковой связи легко решило бы все проблемы. Просто тот человек, в комнате которого загорелась лампа, сказал бы своему партнеру: «Включилась правая лампа. Можешь нажимать правую педаль», — и все в порядке. Но ведь это люди, вооруженные человеческой речью. Она способна передать понятия «включена» и «выключена», «правая» и «левая» и многое, многое другое, что позволяет людям координировать очень сложные действия. А смогут ли так поступить дельфины, смогут ли они передать друг другу информацию, необходимую для сов местного, коллективного решения задачи?

Эксперимент, описанный выше, был проведен много лет назад американским ученым Джаврисом Бастианом. Два дельфина содержались в бассейне, разделенном на два отсека перегородкой; сначала это была просто сеть, так что оба дельфина могли и слышать, и видеть все, что происходит во всем бассейне. В каждом из отсеков было по два рычага, и дельфинов обучали действовать сообща: если лампа над бассейном включалась и постоянно горела, то оба дельфина -каждый в своем отсеке должны были нажать на правый рычаг, а если свет лампы прерывался, то на левый. Поощряли дельфинов только за правильную совместную работу, когда оба реагировали на лампу правильно; если ошибался один из них, то без поощрения оставались оба. Таким образом, их обучали не просто элементарному действию, а имен но совместной работе. Это, конечно, была лишь подготовительная стадия, чтобы надежно обучить дельфинов тем навыкам, по которым и должна была проверяться их способность к координированным действиям.

А потом началось самое интересное — фактический эксперимент. Сеть, которая разделяла дельфинов, заменили плотной тканью. Видеть сквозь нее нельзя было ничего, но звук проходил свободно. Сигнальная лампа осталась по одну сторону перегородки, ее мог видеть только один дельфин. Но правильно нажимать на нужный рычаг по сигналу этой лампы по-прежнему должны были оба — и тот, который видел лампу, и тот, который ее не видел. И оказалось, что такая задача может быть выполнена! В процессе эксперимента между дельфина ми начинался оживленный звуковой диалог, и в результате дельфин-«слушатель» правильно определял, когда и на какую педаль нужно ему нажать. Значит, дельфин«зритель» мог сообщить ему, какая именно горит сигнальная лампа? Похоже, что так. Хотя дотошные ученые все стараются поставить под сомнение, прежде чем сделать окончательный вывод. Так что и результаты опыта Бастиана они тоже не торопятся принять как окончательное доказательство возможности передачи сложной информации от одного дельфина к другому. Ведь так и осталось неясным, что именно один дельфин передавал другому. Неясно и что именно дельфин-«слушатель» выделял из всего многообразия звуков, доносившихся до него из другого отсека. Может быть, он использовал вовсе не целенаправленные сообщения своего партнера, а ориентировался по другим звукам, скажем по плеску воды, когда дельфин-«зритель» подплывал к тому или другому рычагу, или по звукам, которые тот издавал непроизвольно; может быть, были еще какие-то «под сказки»? Придирок можно высказать много, но факт остается фактом: звуковая связь помогала дельфинам решить задачу, которая без такой связи в принципе не разрешима.

Еще более интересная ситуация создается, когда экспериментатор берет звуковое общение между дельфинами под свой полный контроль. Для этого бассейны, в которых содержатся два дельфина, должны быть как следует изолированы друг от друга, чтобы никакие звуки не проходили из одного в другой. А звуковая связь между животными устанавливается с помощью подводного «телефона»: в каждом из бассейнов имеется подводный микрофон и подводный громкоговоритель (их называют гидрофонами), которые соединены между собой через специальную звуковую аппаратуру. При этом экспериментатор может не только «подслушать» дельфиньи беседы, но и точно знать, из какого бассейна в какой пере дается тот или иной звук, а при необходимости может и вмешаться в разговор, регулируя звуковую аппаратуру. Использование такой «телефонной» связи между дельфинами позволяет подметить, как пользуются дельфины своим языком. Можно услышать настоящие диалоги, когда коммуникационные сигналы издаются дельфинами строго по очереди: один дельфин «говорит», а другой молчит, чтобы не мешать собеседнику; потом начинает свистеть второй дельфин, а первый слушает. Если работа линии «телефонной связи» умышленно искажается экспериментатором, чтобы затруднить звуковое общение между дельфинами, то они целенаправлен но перестраивают характер своих звуков, меняют их высоту или силу, стремясь добиться для собеседника наилучшей отчетливости. Обратите внимание: меняя характер издаваемых им звуков, дельфин добивается на и лучшей отчетливости не для себя, а для своего партнера! Значит тот, в свою очередь, дает знать, каков результат таких попыток. Все это убедительно доказывает, что сигналы дельфинов — не просто набор звуков, а действительно средство целенаправленного общения между ними, их язык, которым они умело пользуются.

Как ни трудна расшифровка этого языка, задача стоит затраченных усилий. Ведь овладев дельфиньим языком, мы получим новое и ни с чем не сравнимое средство общения с этими животными, средство передачи им наших просьб и требований тем способом, который для них наиболее понятен и доступен. А это может нам очень пригодиться, если мы захотим сотрудничать с дельфинами и иметь в их лице верных своих помощников. Но это уже тема для особого разговора: к проблеме сотрудничества с дельфинами мы вернемся немного погодя. А пока рассмотрим еще некоторые из удивительных особенностей этих животных.

Поиск

Информатика

Физика

Химия

Педсовет

Классному руководителю

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru